Natal’ja Fateeva: Особенности семантической сочетаемости в современной поэзии

get_field


1 Kommentar

  • Комментарий Екатерины Фридрихс к видео-докладу Натальи Фатеевой

    Одной из моих первых спонтанных реакций в связи с лингво-поэтическими проблемами, рассматриваемыми Н.А. Фатеевой в докладе «Особенности семантической сочетаемости в современной поэзии» на многочисленных примерах из текстов В. Строчкова, В. Кучерявкина, Н. Азаровой, П. Андрукович и др., было воспоминание об одном тексте, с русской поэзией напрямую не связанном. Это эпизод из книги «Записки у изголовья» писательницы X века Сэй-Сёнагон – произведения, вошедшего в классику японской литературы. К сожалению, я знакома лишь с переводом этой книги на русский язык, а потому приведу здесь релевантную часть упомянутого эпизода в переводе В.Н. Марковой:

    Его светлость тюнагон Такаиэ посетил однажды императрицу – свою сестру – и сказал, что собирается преподнести ей веер:
    – Я нашел замечательный остов для веера. Надо обтянуть его, но обыкновенная бумага не годится. Я ищу что-нибудь совсем особое.
    – Что же это за остов? – спросила государыня.
    – Ах, он великолепен! Люди говорят: «Мы в жизни не видали подобного». И они правы, это нечто невиданное, небывалое…
    – Но тогда это не остов веера, а, наверно, кости медузы, – заметила я.
    – Остроумно! – со смехом воскликнул господин тюнагон. – Буду выдавать ваши слова за свои собственные. […]

    На мой взгляд, этот эпизод не только содержит интересный пример необычной семантической сочетаемости (или, по Н.А. Фатеевой, «девиации в технике референции»), взятый из другой (японской) культуры, но и имплицитно вскрывает сущность самого поэтического процесса: противоречие, рассматриваемое Н.А. Фатеевой как поэтический прием и тропофигура, в широком смысле является основополагающим смыслообразующим механизмом поэтического дискурса. И по своей семантической организации поэзия, по сравнению с бытовыми, отсылающими к объективной реальности дискурсами, является тем самым «невиданным, небывалым» пространством, в котором мыслимы те самые «кости медузы», – т.е. возможным, альтернативным миром.

    Разнообразие продемонстрированных и проанализированных Н.А. Фатеевой языковых механизмов, лежащих в основе своеобразных поэтико-семантических «девиаций», с одной стороны, иллюстрирует широкий семантико-грамматический потенциал русского языка в поэтической игре со смысловыми сдвигами, а с другой – закономерно приводит к вопросу о сходствах и различиях аналогичных современных поэтических практик на других языках.

    Для сравнения приведу здесь два относительно случайных примера из современной немецкой поэзии, которые призваны показать, что сходные примеры семантико-поэтических сдвигов и здесь являются продуктивным и отнюдь не редким явлением. Один из них – начало стихотворения „fin de siècle“ (2000) Лутца Зайлера (мой перевод):

    ich ging im schnee mit den nervösen
    nachkriegs peitschen lampen im genick
    über die wiener mozart brücke dort
    hockte noch an einem strick ein müder
    irish setter er

    war tot und wartete auf mich […]

    я шел в снегу кивание послевоенных
    нервозных плеток ламп
    и через венский моцарт мост там
    на веревке сидел уставший
    ирландский сеттер он

    был мертв и ждал меня […]

    Семантическая «девиация» затрагивает трансгрессивный контекст с ирландским сеттером, который, почти как у Шредингера, одновременно и жив, и мертв: союз und [и] запускает языковой механизм данного смыслового сдвига, соединяя несоединимое и порождая продуктивное, с точки зрения этого поэтического текста, противоречие.

    В следующем примере, стихотворении Томаса Бёме „Zimt gekauft“ [Купив корицы, 2014], несколько окказиональных лексем, образованных путем сложения основ слов (в отличие от русского языка, это очень распространенный способ словообразования в немецком языке), демонстрируют такие семантические отклонения, при которых лексическое или даже контекстуальное значения новообразования оказываются затемнены, а референция крайне затруднена (мой перевод):

    Zimt gekauft

    Morgens gehen die Uhren schneller.
    Dann träumt man von Wörtern
    an die auch Gott nicht gedacht hat.

    Ein Wort heißt Schnupfengardinen
    ein anderes Veilchensäge.
    Wenn Gott die Wörter schon kennt
    ist man der Blamierte.

    Ich habe dir Zimt gekauft.
    Du willst wieder Süßes statt Saures.
    Ich leg dir noch Krähenfüße dazu.

    Купив корицы
    По утрам часы идут быстрее.
    В это время видишь сны о словах,
    о которых и сам бог не думал.

    Одно из слов – нюхательныегардины,
    другое – фиалковаяпила.
    Если Богу эти слова знакомы,
    то ты опозорен.

    Я купил тебе корицы.
    Тебе снова хочется сладкого вместо кислого.
    Положу еще вороньих лап в придачу.

    В данном случае сам процесс окказионального словообразования становится частью и символом творчества, вызова привычному и знакомому (ср. спор с богом, знающим слова – и отсылающим к определенным референтам? – и позором проигрыша в словесной – поэтической? – игре).

    Нарушения семантической сочетаемости и различные девиации в технике референции, а также противоречие как поэтический прием и тропофигура, на мой взгляд, представляются универсальными смыслообразующими механизмами в поэтических практиках на любом языке. Их частотность, особенности и проч. могли бы стать темой отдельной конференции.

    Большое спасибо докладчице за разнообразный материал, тонкий анализ и новые идеи и импульсы!

  • Schreibe einen Kommentar

    Deine E-Mail-Adresse wird nicht veröffentlicht.