Natal’ja Fateeva: Особенности семантической сочетаемости в современной поэзии

Prof. Dr. Natal’ja Fateeva (V.V. Vinogradov Russian Language Institute of the Russian
Academy of Sciences Moscow) in russischer Sprache zum Thema „Особенности сочетаемости в современной поэзии“ („Besonderheiten der semantischen Verbindbarkeit in der Gegenwartslyrik“)

2018 war Natal’ja Fateeva als Fellow am Kolleg „Russischsprachige Lyrik in Transition“: https://lyrik-in-transition.uni-trier.de/fellows/natalia-fateeva/

Der Vortrag wurde noch nicht gedruckt. Die Folien zum Vortrag im pdf-Format finden Sie hier.

Die russische Gegenwartslyrik reduziert auf der lexikalisch-semantischen Ebene die Bedeutung der Transformationen von Tropen zugunsten der formalen Verwandlung sprachlicher Einheiten. Besonders verbreitet sind Formen poetischer Innovation, die durch Deviationen hinsichtlich von Verbindbarkeit und Referentialität erzielt werden. Besondere Aufmerksamkeit verdienen Transformationen, die auf einer ungewöhnlichen Verbindung von Wörtern beruhen, wobei die eigentlich metaphorische Komponente in ihnen sowohl herausgestellt werden oder aber auch im Schatten verbleiben kann. Die ungewöhnliche Form der Verbindung kann auf einem Widerspruch beruhen, der als poetisches Verfahren auftritt und zu einer Trope wird. Dieser Effekt wird durch die Vereinigung entgegengesetzter, widersprüchlicher Prinzipien (я маразмом уже здорова / durch Marasmus bin ich schon gesund, N. Delaland) oder durch eine Verschiebung der Referenz erreicht (многокомнатно замолкая / vielzimmrig schweigend N. Delaland). Die Aufhebung widersprüchlicher Bedeutungen kann eine Metapher generieren (прохладноглазые дома / kühläugige Häuser, B. Kenžeev).

Einen besonderen Fall stellt die ungewöhnliche Direktion von Verben dar. Diese Erscheinung kann durch einen Effekt der Ich-Spaltung erzeugt werden (в себя скучать / in sich hinein langweilen, V. Stročkov, забыть в себя / in sich hinein vergessen, N. Azarova), aber eine solche Spaltung ist auch nicht notwendig (проснуться сюда / hierher erwachen, Delaland, вздремнуть неведомо куда / eindösen unbekannt wohin, A. Cvetkov). Die durch das Verb ausgedrückte Handlung kann auch durch die poetische Sprache in einer für die Normalsprache ungewöhnlichen Weise adressiert werden (кому ты молчишь? / wem schweigst du? P. Andrukovič). Auch Metonymien und Ellipsen können ungewöhnliche Formen der Verbindung generieren (о чем ты куришь / worüber rauchst du, E. Fanajlova). Weitere ungewöhnliche Erscheinungsformen betreffen die Rektion. In dieser Hinsicht wird Gennadij Ajgis Gedicht «Надпись для одного друга» / „Epitaph für einen Freund“ analysiert. Ljudmila Zubova hat solche Phänomene bereits analysiert; hier werden sie jedoch unter dem Gesichtspunkt der semantischen Verbindbarkeit betrachtet.

 

В современной поэзии на лексико-семантическом уровне из-за установки на формальное преобразование единиц, сокращается значимость тропеических преобразований, а наиболее распространенными оказываются различные инновации, связанные с девиациями в технике сочетаемости и референции. Особого внимания заслуживают преобразования, основанные на необычной сочетаемости слов, при этом собственно метафорический компонент в них может как выдвигаться, так и оставаться в тени. Необычная сочетаемость может основываться на противоречии, которое выступает как поэтический прием и становится тропофигурой. Эффект возникает либо за счет возникновения единства противоположных, противоречивых начал (я маразмом уже здорова у Н. Делаланд), либо за счет референтного смещения (многокомнатно замолкая у Делаланд). Разрешение противоречивых смыслов может порождать метафору (прохладноглазые дома у Б. Кенжеева).

Особый случай представляют случаи возникновения у глагола необычной направленности. Иногда это явление порождается эффектом раздвоенности «Я» (в себя скучать у В. Строчкова, забыть в себя у Н. Азаровой), однако это необязательное требование: проснуться сюда у Делаланд, вздремнуть неведомо куда у А. Цветкова. Глагольное действие также может получать в поэтическом языке адресность, не свойственную ему в обычном языке: кому ты молчишь? у П. Андрукович. Необычную сочетаемость могут порождать метонимия и эллипсис: о чем ты куришь у Е. Фанайловой. Интересны и случаи появления в тексте необычной системы управления. С этой точки зрения будет проанализировано стихотворение Г. Айги «Надпись для одного друга». Последние из указанных явлений изучались Л. В. Зубовой, однако мы хотим заострить на них особое внимание с точки зрения семантической сочетаемости.

 


1 Kommentar

  • Комментарий Екатерины Фридрихс к видео-докладу Натальи Фатеевой

    Одной из моих первых спонтанных реакций в связи с лингво-поэтическими проблемами, рассматриваемыми Н.А. Фатеевой в докладе «Особенности семантической сочетаемости в современной поэзии» на многочисленных примерах из текстов В. Строчкова, В. Кучерявкина, Н. Азаровой, П. Андрукович и др., было воспоминание об одном тексте, с русской поэзией напрямую не связанном. Это эпизод из книги «Записки у изголовья» писательницы X века Сэй-Сёнагон – произведения, вошедшего в классику японской литературы. К сожалению, я знакома лишь с переводом этой книги на русский язык, а потому приведу здесь релевантную часть упомянутого эпизода в переводе В.Н. Марковой:

    Его светлость тюнагон Такаиэ посетил однажды императрицу – свою сестру – и сказал, что собирается преподнести ей веер:
    – Я нашел замечательный остов для веера. Надо обтянуть его, но обыкновенная бумага не годится. Я ищу что-нибудь совсем особое.
    – Что же это за остов? – спросила государыня.
    – Ах, он великолепен! Люди говорят: «Мы в жизни не видали подобного». И они правы, это нечто невиданное, небывалое…
    – Но тогда это не остов веера, а, наверно, кости медузы, – заметила я.
    – Остроумно! – со смехом воскликнул господин тюнагон. – Буду выдавать ваши слова за свои собственные. […]

    На мой взгляд, этот эпизод не только содержит интересный пример необычной семантической сочетаемости (или, по Н.А. Фатеевой, «девиации в технике референции»), взятый из другой (японской) культуры, но и имплицитно вскрывает сущность самого поэтического процесса: противоречие, рассматриваемое Н.А. Фатеевой как поэтический прием и тропофигура, в широком смысле является основополагающим смыслообразующим механизмом поэтического дискурса. И по своей семантической организации поэзия, по сравнению с бытовыми, отсылающими к объективной реальности дискурсами, является тем самым «невиданным, небывалым» пространством, в котором мыслимы те самые «кости медузы», – т.е. возможным, альтернативным миром.

    Разнообразие продемонстрированных и проанализированных Н.А. Фатеевой языковых механизмов, лежащих в основе своеобразных поэтико-семантических «девиаций», с одной стороны, иллюстрирует широкий семантико-грамматический потенциал русского языка в поэтической игре со смысловыми сдвигами, а с другой – закономерно приводит к вопросу о сходствах и различиях аналогичных современных поэтических практик на других языках.

    Для сравнения приведу здесь два относительно случайных примера из современной немецкой поэзии, которые призваны показать, что сходные примеры семантико-поэтических сдвигов и здесь являются продуктивным и отнюдь не редким явлением. Один из них – начало стихотворения „fin de siècle“ (2000) Лутца Зайлера (мой перевод):

    ich ging im schnee mit den nervösen
    nachkriegs peitschen lampen im genick
    über die wiener mozart brücke dort
    hockte noch an einem strick ein müder
    irish setter er

    war tot und wartete auf mich […]

    я шел в снегу кивание послевоенных
    нервозных плеток ламп
    и через венский моцарт мост там
    на веревке сидел уставший
    ирландский сеттер он

    был мертв и ждал меня […]

    Семантическая «девиация» затрагивает трансгрессивный контекст с ирландским сеттером, который, почти как у Шредингера, одновременно и жив, и мертв: союз und [и] запускает языковой механизм данного смыслового сдвига, соединяя несоединимое и порождая продуктивное, с точки зрения этого поэтического текста, противоречие.

    В следующем примере, стихотворении Томаса Бёме „Zimt gekauft“ [Купив корицы, 2014], несколько окказиональных лексем, образованных путем сложения основ слов (в отличие от русского языка, это очень распространенный способ словообразования в немецком языке), демонстрируют такие семантические отклонения, при которых лексическое или даже контекстуальное значения новообразования оказываются затемнены, а референция крайне затруднена (мой перевод):

    Zimt gekauft

    Morgens gehen die Uhren schneller.
    Dann träumt man von Wörtern
    an die auch Gott nicht gedacht hat.

    Ein Wort heißt Schnupfengardinen
    ein anderes Veilchensäge.
    Wenn Gott die Wörter schon kennt
    ist man der Blamierte.

    Ich habe dir Zimt gekauft.
    Du willst wieder Süßes statt Saures.
    Ich leg dir noch Krähenfüße dazu.

    Купив корицы
    По утрам часы идут быстрее.
    В это время видишь сны о словах,
    о которых и сам бог не думал.

    Одно из слов – нюхательныегардины,
    другое – фиалковаяпила.
    Если Богу эти слова знакомы,
    то ты опозорен.

    Я купил тебе корицы.
    Тебе снова хочется сладкого вместо кислого.
    Положу еще вороньих лап в придачу.

    В данном случае сам процесс окказионального словообразования становится частью и символом творчества, вызова привычному и знакомому (ср. спор с богом, знающим слова – и отсылающим к определенным референтам? – и позором проигрыша в словесной – поэтической? – игре).

    Нарушения семантической сочетаемости и различные девиации в технике референции, а также противоречие как поэтический прием и тропофигура, на мой взгляд, представляются универсальными смыслообразующими механизмами в поэтических практиках на любом языке. Их частотность, особенности и проч. могли бы стать темой отдельной конференции.

    Большое спасибо докладчице за разнообразный материал, тонкий анализ и новые идеи и импульсы!

  • Schreibe einen Kommentar

    Deine E-Mail-Adresse wird nicht veröffentlicht.